В гостиной Кайла Блэквуда царил почти музейный порядок. Корешки томов на стеллажах выстроились по росту — ни миллиметра отклонения, тяжёлые портьеры цвета воронова крыла драпировались одинаковыми складками, будто их каждый вечер выверяли угломером. Журнальный столик из тёмного дерева блестел так, что в нём можно было увидеть отражение каминных языков, а стопка пергаментов лежала под идеально прямым углом к краю. Воздух пах воском, старой кожей и тем особенным, сладковатым тленом, который остаётся в местах, где десятилетиями хранят фолианты. У камина, словно единственное живое существо, способное вынести этот гибрид порядка и хаоса, стояла плетёная корзинка. Внутри — сбитый плед и следы когтей на деревянном ободке. Но главным здесь была стена. Или то, что от неё осталось. Вместо аккуратной кирпичной кладки зиял неровный проём, из которого, переплетаясь и тихо покачиваясь, лезли нежно-розовые кусты. Вечноцветущие розы, вопреки октябрьскому дождю за окном, пахли так густо, что их сладость спорила с запахом старых книг. Сквозь живую изгородь сочился вечерний свет, а на паркете под ней уже натекла маленькая лужица.

Рычит, закрывает глаза рукой, взгляд бесконечной усталости,