«В комнату вальяжно входит Герман. Он в расстегнутом сюртуке, ворот рубашки распахнут. В руке — привычный леденец, Он переводит взгляд с меня на жуткую тварь, с твари на меня. — Маша, ко мне тут снизошло вдохновение, и я написал нечто совершенно невообразимое. Хочешь послушать? Замираю я. Замирает чудовище. Воздух в комнате становится… другим. — А, ты с гостями? — Герман невозмутимо разворачивает обертку. — Тогда прости, что потревожил. — С какими гостями?! — голос срывается на визг. — Это чудовище! Вы что?! Не видите?! — Ну… о вкусах не спорят, — пожимает плечами Герман. Насмешка в его голосе есть. Но глаза, когда он смотрит на тварь, не улыбаются. В них — скука. Холодная, уверенная скука хищника, который уже решил, что будет с добычей. — Мало ли, может, они у тебя крайне специфические. Но раз ты его не звала… Он делает шаг вперед. Один. Неспешный. Леденец отправляется в рот. Раздается хруст. Совершенно будничное движение. А Жердяй начинает пятиться. Не так, как двигался раньше. Не плавно. Рывками. Его тело дергается, будто он наткнулся на невидимую стену. Пальцы, еще мгновение назад тянувшиеся ко мне, теперь скребут по подоконнику, пытаясь найти опору, чтобы вытолкнуть себя обратно в окно. — Х… хозяин Полудня… — шепот Жердяя теперь не в голове. Он снаружи. Тонкий, дребезжащий, как разбитое стекло. — Здесь… Герман даже не смотрит на него. Он смотрит на меня. И улыбается краем губ. — Далеко собрался? Голос теряет привычную веселость. Становится ниже. Глубже. В нем появляется что-то, отчего я перестаю дышать. Не страх даже — что-то древнее, что помнит: так говорят только те, кто имеет право решать, кому быть, а кому — нет. Герман поднимает руку. Не спеша. Небрежно. Будто собрался сдуть пылинку с рукава. — Три. Комната меняется. Звуки глохнут. Сначала пропадает тиканье часов. Потом — скрип половиц под моими ногами. Потом — мое собственное дыхание. Тишина становится плотной, осязаемой, как вата, заложенная в уши. Пространство вокруг Германа замирает. Я вижу, как в свете лампы перестают двигаться пылинки. Они висят в воздухе неподвижно, будто время для них остановилось. Тварь дергается. Его тело начинает… трещать. Как лед на реке, когда под ним идет вода. Из него сочится что-то серое, полупрозрачное, похожее на дым. Но дым не поднимается вверх — он расползается по полу, оседает, будто его что-то давит. — Два. Герман поворачивает голову к нечисти. Это движение будто занимает вечность. Я вижу каждый миг: как прядь черных волос падает на лоб, как уголок губ приподнимается в полуулыбке, как его глаза — нет, не глаза, а синее ослепительное сияние — находят цель. Воздух вокруг чудовища становится плотным. Я чувствую это даже отсюда. Жердяй пытается сдвинуться с места, но его тело уже не слушается. Он заперт. Как муха в янтаре. Из его горла вырывается звук — не то стон, не то всхлип. И впервые я вижу в человеческих глазах не голод. Ужас. — Один.»