«— Так вот, почему у тебя нет шрамов, — усмехается Кристобалез. — Ты просто никому не отказываешь и позволяешь каждому нахалу делать с тобой, что ему вздумается! Вдалеке кричит ночная птица. Долорес не успевает моргнуть, как оказывается вжатой в холодную стену. Шею обжигает болью, и из пореза под воротник рубашки медленно скатывается тёплая капля крови. Гальтиеро, мёртвой хваткой вцепившийся в её редингот, смотрит с холодной решимостью хищника. Слишком пугающе и слишком завораживающе, чтобы пытаться ему сопротивляться. Только мелкое частое дыхание сушит приоткрытые губы европейки. — Я могу перерезать горло болтливой гринго, а утром пасти коров в Чили, не опасаясь ни за свободу, ни за репутацию, — предупреждает гаучо, и лезвие впивается ещё чуть-чуть сильнее. У Долорес напрочь отшибает все мысли. Она даже не в состоянии понять, от страха ли так колотится её сердце. Он так близко. Его пончо, кажется таким мягким. Шерстяной ткани, обещающей уют, так хочется коснуться щекой. Риф-де-Буэнос возвращает кинжал за пояс, и Кристобалез не приходит в голову утереть кровь. — Ты приехала в мою страну с уверенностью, что мы дикари, а ты — цивилизованная, — голос гаучо не выдаёт почти никаких эмоций, но от каждого его слова Долорес хочется провалиться сквозь землю, — вот только кто из нас больше похож на дикаря? Этот человек выпил больше вина, чем стоило, и был близок к позору. Я слышал, в Испании принято делать вид, что не замечаешь чужих неловкостей. Впрочем, я мало знаю об Испании.»