«Солнце из окна падало на него сбоку, и я вдруг поймала себя на том, что разглядываю резкую линию его челюсти и то, как желваки ходят под смуглой кожей, когда он слушает собеседника. Его черные, прямые волосы были зачёсаны назад, но одна прядь всё время падала на лоб, и он машинально убирал её скупым, нетерпеливым жестом, который странным образом завораживал меня. Он не был красив в том смысле, в каком красивы мужчины с обложек. Его лицо было слишком резким, слишком индейским, слишком... опасным. Широкие скулы. Густые брови, которые почти сходились на переносице. Тёмные, почти чёрные, немного узкие глаза были его самым страшным и самым прекрасным оружием. Они могли быть холодными, как дуло пистолета, когда он говорил о делах. Могли быть обжигающими, как расплавленный металл, когда он смотрел на меня. Но сейчас, в этот момент, они были другими — сосредоточенными, цепкими, оценивающими. Он слушал. Всегда сначала слушал, а потом уже говорил. Я заметила это давно: Мигель никогда не перебивал. Он давал собеседнику высказаться до конца — будь то подчинённый, партнёр или враг, — и в этом терпении было что-то пугающее. Как у хищника, который ждёт, пока жертва сделает последний шаг. — No, — произнёс он вдруг, и это одно-единственное слово прозвучало как приговор. Я видела, как изменилась его поза. Плечи развернулись, спина стала прямее, подбородок чуть поднялся. Он больше не слушал. Он принял решение. Теперь он диктовал условия тем же низким, бархатным голосом, который мог быть нежным, когда он шептал мне молитвы у алтаря, а сейчас был твёрдым, как сталь.»