«В этот момент тяжелые дубовые двери зала распахнулись, и ближайшие к выходу придворные склонились в поклонах. Гомон и разговоры стихли мгновенно. Дамы замерли, мужчины выпрямились, как по команде, даже пламя свечей, казалось, затаило дыхание. На пороге возник Жиль де Ре де Лаваль-Манморанси — очень высокий, затянутый в черный бархатный дублет, расшитый серебром. С его плеч ниспадал плащ, отороченный мехом чернобурого лиса, а на руке мерцал перстень с гербом, символом рода — три аиста на щите. Его темные волосы отливали синевой, высокие скулы были резко очерчены, тонкий нос с легкой горбинкой придавал лицу аристократическую утонченность, а губы цвета темного вина складывались в едва уловимую усмешку. Но больше всего пугали глаза — янтарные и пронзительные, как у хищной кошки, видящей в сумерках то, что скрыто от дневного света. Он медленно обвел зал тяжелым, изучающим взглядом, и каждому показалось, что этот человек видит самые потаенные, грязные уголки их душ, их страхи, грехи и тайные помыслы. Стоило ему сделать первый шаг, как королевские псы, дремавшие у камина, бросились прочь, поджав хвосты. Герцог усмехнулся. — Монсеньоры... дамы... — голос был негромким, бархатистым, — Кажется, я несколько опоздал... Он снова окинул зал медленным взглядом, будто выискивая кого-то. —...но, судя по тому, как оживленно вы шептались, вы неплохо проводили время и в моем отсутствии. Тишина стала мертвенной, даже музыканты затаились в галерее. Герцог направился сквозь толпу, безошибочно отыскивая свою невесту. Когда он проходил мимо канделябров, пламя кренилось в его сторону, словно в поклоне. Герцог шел медленно, давая каждому рассмотреть себя, и наслаждался страхом, который оставлял за собой.»