«Светлана, уже одетая, заканчивала с рядом мелких пуговиц и в щель между створками ширмы то и дело посматривала на Кошкина – благо анфилада комнат позволяла видеть, что он делает в спальне. А тот, заложив руки за спину, с чрезвычайно серьезным видом стоял как раз боком к Светлане. Она поймала себя, что снова – и совершенно некстати – любуется его профилем с идеальной линией носа. До чего все-таки хороший нос, и профиль, и весь он сам. Особенно без дурацкой бороды, без крестьянского говора и в ладно сшитом по фигуре мундире. Светлана не сдержалась и улыбнулась, вспоминая ту их первую встречу, когда он изображал кучера. Весьма ловко изображал. О корнях Кошкина Светлане ничего не было известно, но отчего-то она пребывала в уверенности, что происходит он в лучшем случае из мещан. И решила так не потому, что он как-то недостаточно хорошо говорил или одевался – теперь, а не в обличии кучера. Но Степана Егоровича с головой выдавала боязнь допустить промах; боязнь жестом, взглядом, словом приоткрыть себя настоящего – такого, каким его знают родители и самые близкие друзья. И главное, даже не то, что эти промахи Кошкин все-таки допускал, а что он именно боялся их допустить. Однако именно это Светлане в нем, кажется, нравилось больше всего. Неловкий, осторожный, чувствительный парнишка – под личиной сурового стража порядка. Который боится Ее сиятельство графиню не меньше, чем она боится его…»